Принцип зависти или Что делают мужчины в феминизме?

...Это, должно быть, на самом деле весьма болезненно - не иметь никакого другого выбора, кроме как оказаться эмпирическим референтом исторического Угнета­теля женщин и быть призванным к ответу за совершенные им злодеяния.

Проблема в том, что исключение женщин и дискредитация женского -это не просто «небольшие упущения», которые можно исправить, если проявить добрую волю и приложить немного усилий. Они, скорее, указывают на базовую тему в текстуальной и исторической континуальности маскулинной самолегитимации и идеального самопредставления мужчин. Это на теле жен­щины - ее отсутствии, ее молчании, ее бесправии - покоится фаллоцентрический дискурс. Этот своего рода «метафизический каннибализм», который Ти-Грейс Аткинсон анализирует в терминах «зависти к матке», позиционирует женщину как бессловесный фундамент для мужской субъективности - усло­вие возможности его истории.

Вслед за Люс Иригарэ, я вижу психоанализ как патриархальный дискурс, который извиняется за «метафизический каннибализм» - замалчивание могу­щественности женского. Отказываясь разделять дискурс о женском и материн­ском и исторические реалии положения и статуса женщин в западной культу­ре, Иригарэ уравнивает метафоризацию женщин (фемининного, материнско­го) с их виктимизацией и историческим угнетением. Человек не вступает в клуб темного континента, человек «рождается в него». Вопрос в том, как транс­формировать эту вековую тишину в присутствие женщин как субъектов в каж­дом аспекте существования. Я уверена, что «они» знают это, не так ли?

«Они» - это те белые мужчины-интеллектуалы среднего класса, которые «все поняли», в том смысле, что вовремя почувствовали, в чем состоит под­рывной потенциал феминистской теории.

«Они» - это лучшие друзья-мужчины, которые у нас появились, но не те, на которых мы на самом деле надеялись.

Я думаю, что феминизм и философская современность могут соотносить­ся только в терминах диалектики, что означает - в терминах власти и страте­гии. В то время как я остаюсь чрезвычайно критически настроенной по отно­-
шению к теоретикам «становления женщиной» или феминизации (постмодернистского) субъекта, я задаюсь вопросом, что же заставляет их включаться в эту внезапно возникшую программу по де-фаллисизации? Каких духов заклинают мужчины-мыслители в акте своей «феминизации»? Чего хотят эти новые истерики? Я не вижу ничего другого в этом маневре, кроме осовремененной версии старого доброго метафизического каннибализма: он выражает мужское желание продолжать традицию гегемонии, которую они унаследовали, он обнажает их привязанность к своему традиционному месту провозглашения, несмотря ни на что. Зависть.

Они завидуют опыту исторического угнетения, который политическая воля женских движений превратила в основную критическую установку женщин, по­зволяющую извлечь максимальную для них пользу. Как с грустью заметил один
мой близкий друг: «Ваша позиция, в конечном счете, идеальна». Интересно, в чьем это воображении? Разве не сталкиваемся мы здесь с вариацией на излюблен­ную тему «кризис у мужчин среднего возраста»? Разве нельзя сказать, что «они» просто оказались в ловушке обстоятельств, приведших к профессиональному и личному хаосу? Разве «они» не проецируют на феминизм некоторые традицион­ные образы ЖЕНЩИНЫ как угрожающей, всевластной,
всепоглощающей сущно­сти? Разве женщина-феминистка, коль скоро она утверждает, что она не является ни матерью, ни шлюхой, но обеими одновременно, не представляет собой новое идеальное имаго! Не сталкиваемся ли мы опять с тем же гетеросексистским уп­рямством, только на сей раз плохо замаскированным под авторитетное интеллек­туальное исследование «феминистской теории»?
+ 0 -
  • Яндекс.Метрика